Статья Кита Рейко из журнала Fuzoku за июль 1954 года. Исследование уникальных обычаев. Мой дневник потакания своим слабостям Иллюстрации и текст: Кита Рэйко …Я сделала вид, что не слышу голоса К., которая повторяла: «Надень кимоно, надень кимоно», но в глубине души меня переполняло волнение от мысли о том, что она сейчас чувствует. Честно говоря, до этого момента моя жизнь была посвящена скорее тому, чтобы уступать, нежели приобретать мудрость. Я всегда оказывалась в роли пассивного наблюдателя, и даже сейчас во мне больше пассивного. Поэтому, хотя за тридцать лет меня много раз «испытывали», сама я решалась на «попытки» довольно редко. Считаю необходимым это сразу подчеркнуть, иначе мне пришлось бы извиняться перед теми, кто ожидает от меня чего-то более содержательного. Более того, моя жизнь была далека от теоретических взглядов вроде «исследования»; это была жизнь, полная удовольствий. В какой-то степени мне это даже нравилось, но теперь, оглядываясь назад, я честно не понимаю, какие случаи были «экспериментами», а какие — «реальностью, а не просто пробой». Получается, я просто поддавалась сиюминутным эмоциям, без всякого настоящего намерения. Однако, даже не осознавая этого, я всё же пыталась хоть немного приблизиться к своим заветным желаниям. И пусть для других это могло выглядеть глупой и бессмысленной тратой времени, для меня это была мучительная реальность. Я, словно мышка, металась между узкими книжными полками, вдыхая затхлый воздух, и постепенно начинала чувствовать себя странно. Теперь я понимаю, что нам больше всего нравились книги таких авторов, как Фукухико, Синротэй, Кёден и Бакин. Я совершенно не разбиралась в той извращённой кане, просто смотрела на гравюры и в бурном воображении придумывала разные истории. Меня удивляло, почему все эти кровавые и связанные с рабством картинки собраны в одном месте. Думаю, у моего деда было такое хобби. Если бы он был жив, я могла бы задать ему много вопросов, но он умер, когда я была ещё слишком мала, чтобы помнить, — так что это невозможно. Однако, если существует такое понятие, как атавизм, то, возможно, не так уж странно, что теперь я рисую похожие картинки и имею это хобби. Одержимые книжками с картинками, мы играли в тускло освещённом складе, разыгрывая обычные пьесы — то принцесс, то злых самураев. Именно тогда меня связали в первый раз — или я связала кого-то другого. Не помню, кто из друзей играл главную роль передо мной, в роли пленённой принцессы… А пробуждение юных бандитов всегда происходило, мягко говоря, не очень прямолинейно. Например, как сцена повешения вверх ногами из книжки с картинками. «Что мне с вами сделать? Я вас вот так повешу», — говорил он, поднося к их глазам предмет в форме глаза. Или такая мелочь: «Может, мне пойти и поймать японскую крысиную змею в кустах за фабрикой и обмотать её вокруг твоей шеи?» Эта игра перекликалась с моим собственным мазохизмом. И хотя я знала, что это ложь, меня охватывала ужасающая одержимость, от которой дрожало всё внутри. Было невыносимо отвратительно, но боль, печаль и стыд от того, что меня втянули в такую ситуацию, затмевались извращённым удовольствием. Поэтому я предпочитаю психологические пытки тем, что причиняют непосредственную боль. Даже когда дело доходит до связывания, я, кажется, не обращаю особого внимания на то, как завязаны верёвки. Для меня важнее история человека (в основном женщины), который подвергается угнетению, — как он оказался в такой ситуации. А ещё больше меня привлекает сцена, где женщину доводят до предела, она отчаянно терпит психологические пытки, и каждый этап этого процесса. Такова природа моих предпочтений. Несомненно, атмосфера тех детских игр сохранилась до сих пор. Думаю, это потому, что она осталась там и сильно тянет меня к себе. Та дрожь, которая возникает, когда смотришь вниз с высоты. Это леденящее душу ощущение ужасает, но почему-то для меня оно связано с удовольствием. Кроме того, когда я иду вдоль железнодорожных путей и мимо проезжает поезд, я иногда думаю о том, как ужасно было бы, если бы меня силой бросили в колёса, — одна только мысль заставляет меня дрожать, и всё тело горит. Поэтому мне нравится не сама порка, а момент, когда поднимают кнут. Я люблю это чувство ужаса прямо перед тем, как тебя собираются сжечь заживо. Я уже много говорила о вещах, не имеющих прямого отношения к заголовку, но если вы не понимаете мою психологию, то не сможете уловить суть того подхода, который я попыталась применить… Лишь после окончания войны у меня появилось больше возможностей действительно «доминировать». До этого я всегда была пассивной и никогда не думала о том, чтобы взять на себя активную роль, но вдруг, не успев опомниться, я оказалась в таком положении. Поскольку я некоторое время находилась в больнице в Майдзуру, по возвращении в Киото меня часто навещали медсёстры, переведённые в тамошние больницы. Эти люди стали героями моих тогдашних любительских рисунков. В то время я жила одна в маленьком доме с четырьмя комнатами (четыре пролёта на двух этажах) в местечке под названием Сандзё Хорикава, поэтому мне повезло и со временем, и с окружением — я могла предаваться таким беззаботным дням. Правда, в финансовом плане я была не так обеспечена… Те люди хорошо понимают мой характер. Благодаря её присутствию всё получалось на удивление легко, но, похоже, она испытывала какое-то неописуемое беспокойство. С того момента, как мы начали её связывать, моя подруга К. всё время повторяла высоким голосом, что хочет, чтобы её как можно скорее развязали. Когда она так себя вела, я тоже разволновалась и в шутку начала катать её по полу. Но другая девушка, Н., которая была намного младше, на удивление спокойно сопротивлялась и вела себя так, будто быть связанной ей совсем не мешало. Поскольку Н-ко была такой добродушной, она часто приходила поиграть, и я пользовалась этим, чтобы подшучивать над ней. Она всегда казалась невозмутимой, поэтому однажды летом мне захотелось увидеть её хоть раз обеспокоенной. Н-чан сняла своё новенькое платье, потому что не хотела его мять, и в итоге я раздела её догола, оставив только в сорочке. Как я уже упоминала, до этого момента, несмотря на попытки, я никогда не связывала человека полностью обнажённым. Сняв с неё бретельки и связав руки за спиной, я думала, что она в моей власти, но всё пошло не по плану. Она зашла ко мне по пути домой после выполнения поручения, а потом, недолго думая, поднялась наверх. Это вызвало переполох, и Н-чан начала плакать. Выражение беспомощности на её лице в тот момент навсегда запечатлелось у меня в памяти, и от этого воспоминания меня до сих пор пробирает дрожь. Она продолжала повторять «нет, нет», и мне с таким трудом удалось заставить её раздеться, что я вспотела. Странно, что в тот день я забыла закрыть входную дверь. Пока я была поглощена зарисовкой жалкой, расплаканной фигуры Н-ко, моя тётя подошла ближе. Мне также пришло в голову, как было бы замечательно подарить К. то же чувство беспомощности и абсолютного стыда. Конечно, намеренное выставление неловкой стороны К. перед другими было бы плохо для тех, кто терпеливо меня слушает, несмотря на мою неразумность, и для самой Н-ко. Но из-за той неожиданной неудачи К. после этого долгое время не приходила в гости. Если бы я поступила так с К., я бы разрушила нашу дружбу. Однако, однажды зародившись во мне, это желание уже нельзя было погасить. После долгих раздумий я решила представить это как несчастный случай и попытаться вызвать у К. то чувство смущения и жара, которое мне так нравится. Прошло два месяца после случая с Н., и я, почти в слезах, умоляла К. раздеться и особым образом связала её. Но на этом всё и закончилось. На самом деле я договорилась с одним человеком, чтобы он приехал именно в это время. На втором этаже: передняя комната — три татами, задняя — шесть. В задней комнате г-н К. лежал голым и связанным в странной позе. А в передней комнате разговаривали я и г-н Накагава, сын владельца красильной мастерской, который пришёл в гости. Когда Накагава пришёл, я как раз делала наброски. Но когда К. вдруг занервничал, я сказала ему немного подождать, пообещав, что скоро он уйдёт, и спустилась вниз. В тот момент я сделала вид, что не слышу, как К. говорит: «Надень кимоно, надень кимоно», но в глубине души меня переполняло волнение от мысли о том, что она чувствует. Когда мы с господином Накагавой вместе поднялись наверх, мне стало интересно, о чём думала госпожа К. Конечно, раздвижные двери были закрыты, поэтому её не было видно из комнаты с тремя татами. Но для неё эта единственная дверь была единственной надеждой, и она не знала, когда и как её откроют, — должно быть, это был ужасающий момент, от которого её прошиб холодный пот. Быстро покончив с делами с господином Накагавой, я принялась за пьесу. Я довольно холодно сказала ему, что рисую К. в соседней комнате и хочу, чтобы он немедленно ушёл. Но он, будучи поклонником бондажа, настойчиво попросил посмотреть на меня за работой. Конечно, я знала, что так и будет, поэтому небрежно позвала его по пустячному поводу — и сама начала возбуждаться, чувствуя себя так, словно стала К. Если Накагава силой откроет раздвижную дверь, К., возможно, больше никогда не согласится быть моей моделью. Интересно, что чувствовала К. в соседней комнате, слушая настойчивые просьбы Накагавы и мой отказ? Я намеренно с шумом толкнула раздвижную дверь спиной. «Нет, нет», — сказала я К., заставляя её слышать мой голос, и разыграла сцену, будто Накагава толкает меня, а я сопротивляюсь, прижимаясь к двери спиной. Думаю, для К. это стало огромным шоком: она и так сильно волновалась, что дверь внезапно откроется и обнажит её нелепую фигуру перед мужчиной. Все трое, должно быть, были возбуждены, каждый по-своему… О пытках свечами часто пишут в романах, но, попробовав это на себе, я думаю, что пламя сигареты горячее — как вам такое сравнение? Всё зависит от того, как использовать пламя свечи. Если отстраниться, думая, что горячо, то становится невыносимо. На ночных фестивалях часто показывают трюки, когда ладонь держат над пламенем свечи. Это можно сделать и без специальных техник киай: если провести фитилём по коже, то будет не так жарко, и хотя ладонь почернеет от копоти, ожога не будет. Несколько капель воска сверху не заставят плакать. Но я думаю, свечи используют потому, что их воздействие на атмосферу сильнее, чем прижигание сигаретой, — это отличный способ создать настроение. Однако огонь есть огонь: если кто-то подойдёт к делу серьёзно, это будет невыносимо. Что я хочу сказать о пытке свечами. Её эффект — отчасти острота огненной боли, но гораздо большее значение имеют таинственная атмосфера и театральность. При ярком электрическом свете пытка свечой выглядит не очень привлекательно, а при дневном свете её слабость просто смешна. Да. Только когда фоном служат тускло освещённый склад, пустой дом или подвал, мерцание этого медленно тлеющего пламени по-настоящему оживает, не так ли? Полуобнажённая девушка, привязанная к столбу в таком месте, даже без прямого ожога дрожит от возбуждения при виде этой жуткой картины. Возможно. Каким бы красивым ни было лицо, если оно освещено снизу, на нём появляется тревожная тень. А если это лицо мужчины, стоящего перед пыткой, оно источает ещё более зловещую ауру. Свет свечи, создающий эту тревожную тень, также помогает ещё чётче выделить в темноте изгибы упругой женской кожи. Большая тень на стене, мерцающий свет, обнажённое тело, зловеще возникающее со всех сторон, — это прекрасная картина. Но с точки зрения девушки, тревожное движение света и неизвестность того, что с ней произойдёт, вероятно, причиняют ей больше психологической боли, чем само пламя. Возможно, это похоже на то, что когда кто-то рассказывал о своём военном опыте, он чувствовал себя более напуганным, когда его отчитывал ветеран перед ударом, чем от самого удара. Он говорил, что напряжение достигало пика, когда подходила его очередь и противник поднимал кулак. В этом смысле пытка свечами, вероятно, имела сильное психологическое воздействие. Что вы думаете? Я много раз размышляла об этом, пытаясь создать подобную атмосферу. Кроме того, неприятных насекомых часто используют как реквизит для пыток. Это похоже на садистскую психологию озорного ребёнка, который вешает мёртвую птицу или змею на палку и гоняется за девочкой. Ужасный вид этих отвратительных тварей очень отталкивает женщин — даже не причиняя вреда, они заставляют с криком отскочить. Но если ты связана, отскочить не получится, поэтому чувство жути удваивается. Однажды я в шутку проделала такое с одной женщиной. У неё было двое детей, мы давно были близкими подругами, поэтому я чувствовала себя достаточно свободно, чтобы попросить её сделать то, чего она не хотела. Она была прекрасной женщиной. В качестве насекомого я использовала большую многоножку, которую специально попросила принести соседского ребёнка. Конечно, я не могла оставить её живой, поэтому убила её ударом камня по голове, а затем положила на тарелку. Я отложила её в сторону. Взяв многоножку палочками и поднеся к её глазам, я заставила её содрогнуться: по спине побежали мурашки, волосы встали дыбом. И это даже без попыток надеть насекомое насильно. Она отступала, связанная и колеблющаяся, с широко открытыми прекрасными глазами. Затем высоким голосом, сдерживая крик, она отчаянно прошептала: «Ребёнок проснётся, ребёнок проснётся». На моих коленях и плечах, которые я намеренно обнажила, поры торчали, как зёрнышки проса, и, присмотревшись, я видела мягкие тонкие волоски, стоящие вертикально на каждом бугорке. Фраза «ребёнок проснётся» звучит странно, но в ней был смысл: её полуторагодовалый ребёнок спал в соседней комнате, и если она закричит, он проснётся. Она умоляла: «Пожалуйста, не надо». Это был короткий, напряжённый момент, потому что ей вот-вот должны были насильно надеть насекомое. Я передала это в простой, сжатой форме. Возможно, женщины — просто странные существа с такой непредсказуемой, нетрадиционной психологией.